08. Ты успокой меня.1930 (Александр Вертинский) - 01:21
09. Матросы (Александр Вертинский - Б. Даев) - 03:42
10. О Всех Усталых (Александр Вертинский - Н. Тэффи) - 03:03
11. Минута На Пути (Александр Вертинский – В. Рождественский) - 03:02
12. Китайская акварель (Александр Вертинский – Н. Гумилев) - 01:52
13. Пани Ирэна (Александр Вертинский) - 03:07
14. То, Что Я Должен Сказать (Александр Вертинский) - 02:42
Музыка и слова во всех песнях — Александр Вертинский, кроме специально отмеченных (курсивом отмечен год написания песен).
Я пел песни Вертинского сколько помню себя поющим. Я признателен случаю, наконец заставившему меня записать их - и спасибо вам, тем, кто будет их слушать. Они - не его, не мои - они Ваши
Участники записи:
Борис Гребенщиков — вокал, акустическая гитара
А.Зубарев,О.Сакмаров, А.Вихарев.
Запись сделана в Санкт-Петербурге в студии на Фонтанке, 39 Александром Мартисовым, кроме «Тихонько любить» и «Nuit de Noel» — записи студии Театра юношеского творчества (ТЮТ).
Песни Александра Вертинского — третий студийный альбом Бориса Гребенщикова (БГ). Составлен из песен знаменитого русского певца начала XX века Александра Николаевича Вертинского (21/03/1889 — 21/05/1957).
Идея записи альбома песен Вертинского в сопровождении гитары существовала у Бориса Гребенщикова ещё с 80-х годов (в то время Борис часто исполнял эти песни на концертах, причём многие из них он знал с детства), а катализатором воплощения этой идеи в жизнь выступил в начале 90-х продюсер Сергея Курёхина и владелец звукозаписывающей фирмы «Курицца Рекордс» Алексей Ершов. Именно по его просьбе Борис попробовал записать эти песни в студии Театра юношеского творчества, а затем в Доме радио, но конечный результат не удовлетворил БГ и третья попытка была сделана в студии на Фонтанке. В итоге альбом был записан приблизительно за 3 дня, включая все технические детали по сведению. Все песни были спеты под одну гитару, кроме песни «К мысу радости» — она была записана с использованием «замаскированных» клавишных инструментов и слайдовых гитар.
Некоторые песни альбома входили в другие альбомы и сборники песен БГ: «Полукровка» и «Минута на пути» — в альбом «БГ (стихи, песни)», «Тихонько любить» и «Без женщин» — в концертный альбом «Письма капитана Воронина», «Китай» — в «Radio Silence», «Пани Ирэна» — в концертный альбом «Аквариума» «Сезон для змей».
Музыка А. Вертинского (01-09, 11-15), Б. Борисова (10),
партия ф-но - М. Брохес (01-07).
Записи из концертных залов 1951-1957 гг. (01-07).
Записи реставрированы Н. Морозовым.
Первые громкие успехи Александра Вертинского относятся к 1913—1914 годам. Юноша, пытавшийся стать драматическим актером, пробовавший писать стихотворения и рассказы и даже печатавший свои литературные опыты в киевских газетах и журналах, вдруг начал выступать в концертах с песенками собственного сочинения и быстро прославился. Никто не думал тогда, что успех Вертинского окажется длительным. Но постепенно его песенки завоевывали все большую популярность. Перед началом первой мировой войны и в годы войны Вертинский давал уже сольные концерты и гастролировал в крупнейших городах России. Слава его ширилась. Настроения, которыми окрашены были «ариетки» Вертинского, оказывались созвучными настроениям его аудитории.
Вертинский был совершенно чужд казенному патриотическому воодушевлению и бодряческому духу, которым пытались заразить своих читателей тогдашние верноподданнические газеты. Его песни звучали меланхолично, томно и мечтательно. Подлинной находкой молодого певца явилась необычная форма «ариетки»: маленькие песенки обладали сюжетной законченностью новеллы, сжато и выразительно рассказывали о судьбах сбившихся с пути девушек, о их ненадежных и случайных спутниках, о жестокости больших городов и неизбежности гибели. Мотивы обреченности, покорности судьбе сливались с мечтами о какой-то иной, незнаемой, далекой и красивой жизни. Безрадостной и серой современности противопоставлялась пышная и многоцветная экзотика: «лиловые негры», попугаи, «плачущие по-французски», маленькие креольчики, роскошные яхты и «притоны Сан-Франциско» пленяли воображение слушателей. Пленяла их и манера Вертинского. Он тогда выступал в костюме Пьеро, с набеленным лицом, резко подведенными бровями и умел быть одновременно и грустным, и ироничным, и мечтательным, и насмешливым. Писатель Юрий Олеша впоследствии вспоминал: «Это было оригинально и производило чарующее впечатление».
После Октября Вертинский эмигрировал. Это была трагическая ошибка, и очень скоро Вертинский ее осознал. Чувство отрешенности от Родины стало мучительным. Тоска по России, покинутой и недоступной, придала искусству Вертинского небывалую прежде силу, выразительность и глубину.
Что бы ни пел Вертинский, он оставался самим собой, не подчиняясь ни сильной индивидуальности избранного автора, ни традициям того или иного песенного жанра. В каждом из этих миров он находил свой уголок, свои темы, свои краски. Чаще всего он пел свои собственные песни — такие, как «Танго Магнолия», «Мадам, уже падают листья». Вертинский давал концерты в Париже и в Варшаве, в Нью-Йорке и в Шанхае. Он пел в концертных залах, во всевозможных кабаре, а в трудные времена — и в ресторанах. Русская эмигрантская публика обычно встречала Вертинского восторженно. Но уже в 1935 году он впервые исполнил песню, которую вся эмиграция восприняла как оскорбление:
Проплываем океаны.
Бороздим материки
И несем в чужие страны
Чувство русское тоски...
И пора уже сознаться.
Что напрасен дальний путь. . .
Подавляющее большинство эмигрантов тогда еще в этом сознаваться не хотело. Слова Вертинского о покинутой Родине, которая «цветет и зреет, возрожденная в огне, и простит и пожалеет и о вас, и обо мне», были восприняты как предательские. К тому же стало известно, что певец обращался к советским дипломатическим представителям с просьбой разрешить ему возвращение в СССР. Белоэмигрантские газеты объявили Вертинского «большевистским наемником», писали, что он «продался красным». Но Вертинского это не смутило. В годы Великой Отечественной войны он с гордостью и восхищением воспевал героизм советских солдат, а в 1943 году ему разрешено б|>гло вернуться на Родину.
Начался новый, вероятно, самый счастливый период концертной деятельности Вертинского. С изумлением он убедился в том, что Родина его не забыла, что пока он вел горестную, скитальческую жизнь за рубежом, его песни в старых граммофонных записях продолжали звучать. Пришло время новой славы Вертинского, время концертов в переполненных залах, нового удивительного знакомства с отечеством: нередко ему доводилось выступать в огромных городах, которых не было на карте в тот год, когда он покидал Россию. Новый мир, ранее ему неизвестный, восторженно принимал певца. По собственным словам, он ощутил себя «птицей, что устала петь в чужом краю и, вернувшись, вдруг узнала родину свою».
Даже самых искушенных слушателей Вертинский восхищал законченностью отделки каждой песни, виртуозностью и элегантной лаконичностью ее интонационной и пластической партитуры. Ныне сохранился в записях только голос Вертинского, и навсегда исчезло его уникальное пластическое мастерство. Голос теперь как бы отделился от фигуры артиста, высокой, гибкой, от его длинных выразительных рук, от его лица — надменного или нежного, саркастического или трагического. Сегодняшние слушатели должны будут поверить нам на слово, что вся внешняя форма выступлений Вертинского являла собой воплощение и своего рода квинтэссенцию артистичности, что он умел одним движением руки — резким и быстрым — вдруг показать всего человека, рукой «сыграть» гнев, презрение, гордость, покорность судьбе. Но тем не менее искусство Вертинского живет и будет жить в модуляциях голоса — насмешливого или надменного, капризного или холодного, льющегося легко и плавно и вдруг переходящего в резко скандированный речитатив, то нежного, то ироничного, то простодушно-веселого, бравого, удалого, но всегда, неизменно блестяще отшлифованного, восхищающего высокой поэтичностью фразировки и почти неправдоподобной легкостью самых рискованных контрастов и переходов. В этом умении будто шутя играть сменой настроений, легко балансировать между кокетливой позой и естественностью осанки, между искусственностью манеры и подлинностью искусства — весь Вертинский, все обаяние его грациозного дара.
14. Дни бегут (А. Вертинский - А. Вертинский) - 04:48
15. Бессмертный бес (А. Вертинский - Ф. Сологуб) - 03:24
16. Черный карлик (А. Вертинский - А. Вертинский) - 01:57
17. 14-е июля (А. Вертинский - М. Волошин) - 03:12
18. Игуменья (А. Вертинский - А. Вертинский) - 05:40
19. Сумасшедший маэстро (А. Вертинский - В. Маяковский) - 3:12
20. Китеж (А. Вертинский - А. Вертинский) - 03:54
СТОРОНА 2:
21. Ваши пальцы пахнут ладаном (А. Вертинский - А. Вертинский) - 02:51
22. Снежная колыбельная (А. Вертинский - неизвестного автора) - 02:55
23. Злые духи «La Nuit de Noel» (А. Вертинский - А. Вертинский) - 02:56
24. Китайская акварель (А. Вертинский - Н. Гумилев) - 02:38
25. Сумасшедший шарманщик (А. Вертинский - А. Вертинский) - 03:13
26. Ты успокой меня (А. Вертинский - А. Вертинский) - 02:23
27. Минуточка (А. Вертинский - А. Вертинский) - 02:37
28. Только раз бывают в жизни встречи (Б. Фомин - П. Герман) - 2:47
Партия фортепиано:
М. Брохес (14, 16, 18), Г. Ротт (15, 17, 19, 20)
Записи из концертных залов
ВТО, 1948 г. (15, 17, 19, 20), 1953 (14, 18)
Театр киноактера (1957 г. (16)
Переписи с пластинок зарубежных фирм
1920 - 1930-х годов
Реставратор И.Шнипенко
Редактор К.Тихонравов
Оформление художника В.Иванова
В 1913— 1914 годах, когда Вертинский впервые появился на эстраде, никто, вероятно, не предполагал, что слава его окажется столь прочной и длительной. Никто не думал, что его песенки, печальные и меланхоличные, шутливые и грациозные, иронические и нежные, станут пользоваться всевозрастающей популярностью, что они переживут даже самого артиста и смогут доставлять удовольствие людям 70-х — 80-х годов. Ранний и внезапный успех Вертинского казался неосновательным: певец, не обладавший выдающимися вокальными данными, поэт, чье переимчивое дарование лишь вторило талантам Блока и Ахматовой, Бальмонта и Северянина, бесхитростный сочинитель капризных мелодий, выступавший тогда в маске Пьеро, с набеленным лицом, ярко накрашенными губами, с большим кружевным жабо, он, конечно, нравился посетителям всевозможных эстрадных театриков и подвальчиков, но большие надежды на него не возлагались. Думалось, что через год, через два он выйдет из моды и его забудут, как забывали многих других любимцев публики.
Случилось, как мы знаем, по-иному. Несмотря на все превратности судьбы, Александр Вертинский сумел перешагнуть «через горы времени» и прийтись по душе слушателям новых поколений. Чем это объясняется?
В творчестве Вертинского скромные — каждое в отдельности — дарования стихотворца и композитора сливаются воедино и дополняют друг друга с редкой естественностью. В их дружном согласии возникает песня, обладающая, конечно, определенной целостностью и завершенностью. И все же в этот момент она еще не является в полном смысле слова произведением искусства. Ведь когда песни Вертинского поют другие, даже опытные и уверенные исполнители, они, как правило, особым успехом не пользуются. Только уникальное в своем роде, изощренное и отточенное исполнительское мастерство самого Вертинского придает его творениям красоту, элегантность и изящество. Вертинский-артист более значителен, чем Вертинский-автор. Голос у него небольшой, но он владеет им виртуозно. Строгая, тщательная отделка каждой песни, выразительность и эмоциональная окраска ее безукоризненны, близки к совершенству.
Слушатели могут сами в этом убедиться: в «Желтом ангеле» тоска по осмысленной, несуетной духовно ясной жизни звучит с надеждой и болью. В эффектной «Испано-Сюизе» — экзотика, грустная ирония и открытый вольный и смелый юмор, романс «Только раз бывают в жизни встречи» исполняется с искренним и глубоким драматизмом (уже без всякого юмора и без всякой иронии). «Рафинированная женщина» — изящная насмешка, искрящаяся лукавством и неподдельной веселостью. И как преображается артист, какого истинного трагизма достигает он в песнях «Сумасшедший шарманщик», «Бал господень» или «Игуменья»...
Утонченность интерпретации и артистичность исполнения становились особенно заметны, когда Вертинский создавал свои песни на слова больших русских писателей и поэтов — Максима Горького («Фея»), Александра Блока («Буйный ветер играет терновником», «В голубой далекой спаленке»), Анны Ахматовой («Сероглазый король», «Темнеет дорога приморского сада»), Николая Агнивцева («Баллада о короле»), Георгия Иванова («Над розовым морем», «Не было измены»), Тэффи («Песенка о трех пажах», «Черный карлик»). Иннокентия Анненского («Моя звезда»), Игоря Северянина {«Бразильский крейсер»). У него есть романсы на стихи Сергея Есенина; пел он песни на стихи Всеволода Рождественского, Веры Инбер, Иосифа Уткина. Павла Шубина. Не изменяя собственной манере. Вертинский умел сохранить и верность избранному поэту. сблизиться с ним, по-своему его прочесть v.
Другое важное свойство дарования Вертинского, предопределившее длительный интерес к его искусству,— чуткость артиста, отзывчивость его таланта, способность точно выразить характерные веяния времени. Писатель Юрий Олеша впервые услышал Вертинского в годы молодости, когда артист выступал еще в маске Пьеро. По свидетельству Олеши. Вертинский на свой лад высказывал в грациозных. чуточку манерных «ариетках» настроения, «которые влияли в ту эпоху даже на таких серьезных деятелей искусства, как Александр Блок. Алексей Толстой, Владимир Маяковский».
Прошло много лет, и уже после Великой Отечественной войны искусство Вертинского взволновало актера Иннокентия Смоктуновского. По его словам, «Вертинский заставлял нас заново прочувствовать красоту и величие русской речи, русского романса, русского духа. Преподать такое мог лишь человек самозабвенно любящий. Сквозь мытарства и мишуру успеха на чужбине он свято пронес трепетность любви к своему отечеству».
...После Октября Александр Вертинский совершил трагическую ошибку: покинул родину и много лет провел в горестных эмигрантских скитаниях. Тоска по России, любимой и далекой, пронизывала тогда лучшие его песни. Где бы он ни выступал — в Париже и в Варшаве, в Нью-Йорке и в Шанхае, в больших концертных залах, в кабаре и просто в ресторанах, он везде исполнял такие горестные песни, как «В степи молдаванской», «Молись, кунак» или «Чужие города». Он пел о тяжкой участи изгнанника, сознающего свою вину и свою беду, и Россия в этих его песнях становилась символом недостижимой мечты. Такие настроения свойственны были многим честным русским художникам, оказавшимся в эмиграции,— по-разному их выразили и Шаляпин, и Рахманинов, и Куприн.
Задолго до Великой Отечественной войны Вертинский стал настоятельно обращаться к советским дипломатическим представителям с просьбами о том. чтобы ему разрешили вернуться на родину. В белоэмигрантских газетах его называли «большевистским наемником», утверждали, что он «продался красным», именовали предателем.
Писательница Наталия Ильина, которая познакомилась с Вертинским в Шанхае в конце 30-х годов, вспоминает в книге «Дороги и судьбы»: «Его знаменитую песню «О нас и о Родине» я слыхала, видимо, в году сороковом... Начался шум. С одной стороны, свист, улюлюканье, выкрики: «Большевикам продался!», а с другой — бешеные аплодисменты. крики: «Браво!», «Правильно!» и даже «Ура!». Улюлюкали в основном люди пожилые, стойкие в своем неприятии Советской России, а молодежь одобряла, молодежь приветствовала, и под ее охраной Вертинский шел в ту ночь домой...» Такую бурю вызвали искренние, вырвавшиеся из самой глубины души слова артиста о родине, которая с цветет и зреет, возрожденная в огне, и простит и пожалеет и о вас, и обо мне».
В 1943 году Вертинскому позволено было возвратиться в Советский Союз. Вскоре состоялись и прошли с огромным успехом его первые концерты перед советской аудиторией. Так началась для артиста новая жизнь на родной земле.
Наш быт конца 40-х — начала 50-х годов был очень труден и суров. Страна залечивала зияющие раны, заново отстраивала разрушенные города, люди жили тяжело, отказывая себе во многом. Одевались по необходимости скромно и серо. Защитный цвет доминировал: донашивались военные шинели и гимнастерки.
В эти суровые годы песни Вертинского оказались очень ко времени: после войны потребность в лирике ощущалась с особенной остротой.
Вертинский выступал теперь в переполненных огромных залах в Москве, Ленинграде, в Сибири и на Урале, в новых городах, которых не было на карте, когда он покинул отечество.
Артист был уже немолод, когда началась эта новая, самая счастливая полоса его жизни. Он старался обновить свой репертуар и писал песни, полные искренней радости. Это были песни обретенной гармонии. Скиталец и изгнанник, певец ностальгии и одиночества познал счастье устойчивой и ясной жизни в родной стране, в согласии с ней, счастье семейного очага и отцовства. По его собственным словам, он почувствовал себя «птицей, что устала петь в чужом краю и, вернувшись, вдруг узнала родину свою». Все это излилось в его новых песнях. Пусть с годами голос Вертинского стал звучать немного глуше — при нем осталось его прежнее изощренное и изысканное искусство.
В течение 14 лет с первого, по возвращении на родину, концерта А. Вертинского в 1943 году в г. Чите и до последнего его концерта в 1957 году в Ленинграде постоянным аккомпаниатором артиста был пианист Михаил Брохес, который прекрасно понимал своеобразие дара Вертинского, чутко отзывался на все модуляции его голоса, с безупречной точностью следуя за певцом.
Свою новую аудиторию Александр Николаевич Вертинский восхищал законченностью отделки каждой вещи, необыкновенной точностью ее интонационной и пластической разработки. Я видел, как горячо, как долго и восторженно аплодировали Вертинскому В. Качалов, И. Козловский, А. Коонен, С. Михоэлс, А. Тарасова, М. Яншин, Б. Ливанов, В. Топорков, М. Романов, Л. Утесов: мастера, они благодарили и приветствовали мастера. В сущности, Вертинский был первым из певцов-поэтов, вышедших на отечественную эстраду. С него началась традиция, которая развивается и обогащается поныне. Умение превращать всякую, даже непритязательную, легкомысленную песенку в своего рода миниатюрную драму, где есть и завязка, и кульминация, и развязка (часто неожиданная), способность любой сюжет поднять на уровень подлинной поэзии, искусства и внезапная смена темпов, непринужденные переходы от речитатива к свободно льющемуся вокалу, от патетики к юмору и от интонаций саркастических к гордым, торжественным — вот богатство, которое сохранилось доныне в записях Вертинского и которое перейдет к следующим поколениям как итог долгой и трудной жизни художника, сумевшего полностью выразить в искусстве и свою неповторимую индивидуальность, и свою судьбу.
Молодой человек, встречающий нас у входа, весь взмок. Впрочем, мы тоже. Как и во всех московских учреждениях, во Дворце бракосочетаний слишком сильно топят. Мы оба в водолазках, ты — в голубой, я — в бежевой. Мы уже сняли пальто, шарфы, шапки, еще немного — и разденемся догола. Но торжественный тон работника загса заставляет нас немного угомониться. Мы стараемся вести себя соответственно случаю, но все-таки все принимает комический оборот. День и час церемонии были назначены несколько дней назад. Мы немного удивлены той поспешностью, с которой нам было позволено пожениться. Наши свидетели — Макс и Сева— должны были побросать в этот день все свои дела. Рано утром я начинаю готовить свадебное угощение, но все пригорает на маленькой плитке. Мы расположились на несколько недель в малюсенькой студии одной подруги — певицы, уехавшей на гастроли. Я стараюсь расставить мебель вдоль стен, чтобы было немного больше места. Но, так или иначе, в этом ограниченном пространстве могут усесться и двигаться не больше шести человек.
Тебе удается упросить полную даму, которая должна нас расписать, сделать это не в большом зале с цветами, музыкой, фотографом и так далее, а в ее кабинете. Нам бы и в голову не пришло обстоятельство, которое заставило ее согласиться. Она это сделала не из-за нашей известности, не потому, что я иностранка, не потому, что мы хотели пожениться в узком кругу и скромно. Нет, что возобладало это неприличие ситуации: у нас обоих это — третий раз, у нас пятеро детей на двоих! Пресвятой пуританизм, ты спасаешь нас от свадебного марша! А если не будет церемонии, можно и не наряжаться. В конце концов мы так и остаемся в надетых с утра водолазках.
Ты уехал рано, потому что во что бы то ни стало хотел устроить мне какой-то сюрприз. Для этого тебе пришлось убедить Любимова отменить несколько спектаклей в театре. Ты возвращаешься с довольным видом и, хлопая себя по карману, шепчешь: «Порядок». Шофер такси, который везет нас во Дворец, желает нам всего, что только можно пожелать, он без конца оборачивается к нам, чтобы еще раз сказать, как он счастлив, что это лучший день в его жизни, а также, конечно, и нашей. При этом он едва не сталкивается со встречной машиной, и я чувствую, что этот день может стать и последним днем нашей жизни, я кричу, резкий поворот руля нас спасает, мы стукаемся, головами о крышу машины,— и вот уже в полубезумном состоянии мы спускаемся по коридорам вслед за молодым человеком в темной форме, который ждал нас у входа. Для него это тоже счастливейший день в его жизни, он заикается, вытирает лоб сиреневым платочком, в десятый раз повторяет: «Вы не можете себе представить...» Он, кстати, так и не сказал, что именно мы должны себе представить. После прогулки по подвалам, полным труб и странных запахов, мы подходим, наконец, к двери кабинета. Там нас ждут Макс и Сева, тоже несколько растерянные. Мы обнимаемся. Каждый раз, когда протокол не соблюдается буквально, все смещается и доходит до абсурда. Мы стоим перед закрытой дверью, вдалеке беспрерывным потоком льются приглушенные звуки свадебного марша, слышатся смех, аплодисменты, затем сакраментальное: «Улыбочку!..» И мы насчитываем, таким образом, уже шесть свадеб.
Один из служащих, бледный и накрахмаленный, отворяет перед нами дверь. Для него это не самый прекрасный день в его жизни — обычный день... Он нисколько не удивлен, что ему приходится вести по этому торжественному зданию, покрытому позолотой и красными коврами, четверых хохочущих людей. Он не узнает ни тебя, ни меня, никого. Он лишь выполняет определенную операцию на конвейере бракосочетаний.
Наконец, мы вчетвером рассаживаемся в двух креслах напротив вспотевшей дамы. На фотографии, которую сделал Макс, мы с тобой похожи на старательных студентов, слушающих серьезную лекцию, только ты сидишь на ручке кресла, и у нас слишком лицемерный вид. На нашу свадьбу получено добро, от которого, как известно, добра не ищут, и после «поздравительной речи» мы чуть было сами не уходим подобру-поздорову:
Шесть браков, пятеро детей, к тому же мальчиков! (Очевидно, по мнению этой дамы, с девочками
дело обстояло бы легче.) Что вы наделали? Уверены ли вы в себе? Отдаете ли вы себе отчет в серьезности такого шага? Я надеюсь, что на этот раз вы хорошенько подумали...
Мне и смешно, и плакать хочется. Но я вижу, что ты вот-вот сорвешься, и держусь. Мы быстро расписываемся против галочки, и уже через несколько минут все кончено. Ты держишь свидетельство о браке, как только что купленный билет в театр, вытянув руку над толпой. Мы выходим, обнявшись, среди невест в белом тюле под звуки неутомимого марша. Мы женаты. Ты, наконец, спокоен. Празднование отменяется — нет времени: мы едем в Одессу. Через несколько часов мы будем на борту теплохода «Грузия» это и есть сюрприз. Настоящее свадебное путешествие на настоящем корабле. Без свадебного марша. Однажды вечером ты возвращаешься поздно, и по тому, как ты хлопаешь дверью, я чувствую, что ты нервничаешь. Я вижу тебя из кухни в конце коридора. Ты бросаешь пальто, кепку и большими шагами направляешься ко мне, потрясая какой-то серой книжкой. «Это слишком! Ты представляешь, этот тип, этот француз, он все у меня тащит! Он пишет, как я, это чистый плагиат! Нет, посмотри: эти слова, этот ритм тебе ничего не напоминают? Он хорошо изучил мои песни, а Негодяй! И переводчик— мерзавец, не постеснялся!»
Мне не удается прочесть ни слова, ты очень быстро пролистываешь страницы. Потом начинаешь ходить взад-вперед по квартире, и, ударом ладони подчеркивая рифмы, ты цитируешь мне куски, которые тебя больше всего возмущают. Я начинаю хохотать, я не могу остановиться. Задыхаясь, я наконец говорю тебе, что от скромности ты, по-видимому, не умрешь и что тот, кто приводит тебя в такое бешенство, не кто иной, как наш великий поэт, родившийся почти на целый век раньше тебя,— Артюр Рембо. Ты открываешь титульный лист и краснеешь от такого промаха. И, оставив обиды, ты всю ночь с восторгом читаешь мне стихи знаменитого поэта.У тебя есть тайная страсть к одному человеку, которым я и сама глубоко восхищаюсь. Однажды, весь сияя от радости, ты сообщаешь мне, что Святослав Рихтер ждет нас к чаю. Я редко видела, чтобы у тебя так светились глаза. Ты чрезвычайно старательно выбираешь что надеть и все время спрашиваешь меня, который час. Нам и вправду оказана великая честь. С Рихтером мало кто встречался у него в доме— он очень застенчивый человек и привык к одиночеству, к тому же он почти все время на гастролях. Ты польщен тем, что твои песни, твоя работа в театре нравятся. Это приглашение — своего рода признание. Ты, уличный мальчишка с Мещанки, композитор, не умеющий записать ноты, приглашен самым великим пианистом своей страны— какое счастье! Я познакомилась с Рихтером в Париже у моей сестры Одиль Версуа, его давней и страстной поклонницы и близкой подруги. Я тоже робею, поскольку, за исключением этой короткой встречи, я видела его лишь как восторженная зрительница на концертах.
Как дети, мы переглядываемся, прежде чем войти в подъезд красивого дома в центре Москвы, где он живет. Мы поднимаемся по лестнице и звоним. Ты не успеваешь опустить рук, старающихся пригладить непослушные волосы, как дверь открывается. Ты так и остаешься стоять— руки вверх. Седовласый великан с голубыми глазами протягивает тебе ручищи, и невозможно себе представить, что эти огромные пальцы умеют скользить по клавишам, заставляя их так удивительно звучать! Мы входим в очень большой светлый зал. Здесь стоят два черных рояля, несколько банкеток вдоль стены. На полу разбросано конфетти, разноцветный серпантин цепляется за ноги. На банкетках бумажные колпаки, свистульки и маски напоминают о том, что только-только кончился праздник.
Сегодня ночью я принимал моих сокурсников по консерватории всех, кто остался, конечно, ведь столько лет прошло, мы веселились, мы играли в шарады... Разве теперь умеют так веселиться? Идемте, моя жена ждет вас.
После большого зала по-восточному убранная комната, где накрыт чай, кажется особенно уютной. Красивая женщина, одетая в темный шелк, здоровается с нами глубоким голосом оперной певицы. Я замечаю, что ты слегка покраснел. Сжимаешь пальцы, твой голос, еще более хриплый, чем обычно, выдает волнение. Мы пьем янтарный чай из старинных фарфоровых чашек и едим тающее во рту домашнее печенье. В разговорах о том, о сем мы дивно проводим время. И, волоча за собой несколько ленточек серпантина, приставших к обуви, мы спускаемся по лестнице все еще во власти волшебства.
В восемьдесят четвертом году я буду присутствовать в Париже на репетиции Рихтера. Когда маэстро поднимется, я подойду к нему, и мы долго посмотрим друг на друга. Своими сильными руками он возьмет меня за плечи, печально улыбнется и тихо скажет: «Нужно всегда быть готовым умереть. Это самое важное». Единственный поэт, портрет которого стоит у тебя на столе, это Пушкин. Единственные книги, которые ты хранишь и время от времени перечитываешь, это книги Пушкина. Единственный человек, которого ты цитируешь наизусть, это Пушкин. Единственный музей, в котором ть! бываешь, это музей Пушкина. Единственный памятник, к которому ты приносишь цветы, это памятник Пушкину. Единственная маска, которую ты держишь у себя на столе, это маска Пушкина.
Твоя последняя роль Дон Жуан в «Каменном госте». Ты говоришь, что Пушкин один все русское возрождение. Он мученик, как и ты, тебе известна каждая подробность его жизни, ты любишь людей, которые его любили, ты ненавидишь тех, кто делал ему зло, ты оплакиваешь его смерть, как будто он погиб совсем недавно. По выражению Булгакова, ты носишь его в себе. Он — твой кумир, в нем соединились все духовные и поэтические качества, которыми ты хотел бы обладать. На сеете счастья нет, но есть покой и воля.
Перевела с французского Юлия АБДУЛОВА
Комментарии в журнале: – А. Гарин, А. Евдокимов, Александр Тихомиров, Андрей Золотов, Антонина Бальян, Виген Гаспарян, И. Шкляревский, Лев Лондон, Марина Наталич, Н. Басовская, Н. Добровольская, Николай Самохин, Юрий Бирюков, Ю. Томашевский
Фотографии: А. Комов, А. Лидов, В. Васенин, В. Плотников, Л. Лазарев, Н. Кочнев, Ю. Луньков
Главный Редактор – Б. М. Хессин
Редакционная Коллегия – Р. В. Паулс, А. Г. Луцкий, А. Я. Эшпай, В. В. Гаспарян, Е. М. Винокуров, Л. В. Терехова, М. А. Захаров, М. М. Рощин, О. П. Мельникова, Т. С. Плисова, Ю. М. Поляков
Технический Редактор – Л. Е. Петрова
20-страничный журнал с 6 гибкими пластинками, зашитые между страницами.
Государственный Комитет Совета Министров СССР По Телевидению И Радиовещанию
Государственный Дом Радиовещания И Звукозаписи СССР
Всесоюзная Студия Грамзаписи
Типография Газеты "Правда"
(С) "Мелодия", ГДРЗ, 1989 (пластинки) ГК СССР по ТВ и РВ, 1989 (журнал)
