Запись с концерта в Большой студии ВСГ 22 апреля 1987 г.
Вот однажды начинаешь петь. Поешь. Не очень-то с голосом, и тогда научаюсь как-то иначе, потом объясняю себе, что пою «тембром». Как-то бедненько звучит неклассическая моя гитара — и придумываю какие-то самодельные аккорды, они нужны мне. Гитара подпевает тихонечко и учится тоже, учится голосу помогать. Тут есть свое волшебство, наверное, многие знают об этом. Гитара подстраивается к голосу, сама, а потом голос — к гитаре.
Но, в общем, это все пустяки, почти пустяки. Потому что дальше — самое важное. Что же петь-то, о чем же? И вот пою себя, про себя. Это называют авторской песней. Это стихи с вытащенной наружу музыкой. Они довольно особенные, эти стихи. Бывают очень сильны (в смысле воздействия), и даже могущественны иногда, потому что ведь поддержаны музыкой... А в другой раз — страшно беспомощны, потому что тебе дан в руки (ты сам взял) очень жестокий материал, называется — судьба. И пишешь вновь и вновь о себе, о себе. Это такая лирика, конечно, род лирики. Авторская песня — так вот, это та самая, где очень сильно присутствие автора. Это песня, не предназначенная для исполнителя. Во всяком случае, мне не знаком автор, пишущий стихи с гитарой в руках, который искал бы исполнителя для своих песен... О себе — притом довольно беспристрастно. А вот уже домочадцы, а вот дети, друзья, и дальше, дальше — и вот уже столько всего просится в стихи, что вмещается с трудом. Часто — через боль, через переживание, реже — через строчку, через милую какую-нибудь игру слов...
С моей первой пластинкой «Позвольте быть вам верной...» эта, вторая, конечно, перекликается. Ведь это я же.Сретенка, хорошая московская улица, есть на первой пластинке, есть она и тут. Зима, холод сердца — я уже давно забыла о таком — но это есть в песнях. Смерть Высоцкого ударила меня, как и многих, эхо той взрывной волны долго звучало во мне.Горечь, смерть невинных, история поэтов-обериутов — это тоже моя песня. В 1980 году написалась песня «Не пускайте поэта в Париж!» Господи, хоть бы не все уехали!—хотелось крикнуть мне. Кого я сама видела между строк? Многих, не одного. Дачные песни, нянчение детства — я еще не расстаюсь с этим. Дом летает — вот моя непременность. Несмотря ни на что. Летает и летает.
Вероника Долина
Звукорежиссёр Г. Петров
Редактор Н. Кислова
Художник Б. Дударев, А. Горбатюк
МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ СССР
Всесоюзная фирма грампластинок
(С) "Мелодия", 1987
Всесоюзная студия грамзаписи. Запись 1987 г.
Ленинградский завод грампластинок
17.05.88. Тип. завода З.181 -о-9600. АРТ. 11-1. ЦЕНА 2 РУБ. 50 КОП.
Вероника Долина в собственном сопровождении на гитаре
Несколько лет тому назад в каком-то зале, где выступали молодые «барды» и «менестрели», меня предупредил шепотком один всезнающий завсегдатай, что сейчас выступит молодая особа, которая подражает мне. Помнится, мне не понравился этот шепоток и усмешка, и я не очень деликатно брякнул что-то вроде того, что не так уж плохо то, что я делаю, чтобы подражание мне считалось постыдным... Он смолчал. Я напрягся в ожидании конфуза, но все обошлось.
Особа спела несколько своих стихов, которые показались мне весьма примечательными, особенно на фоне претенциозных и литературных упражнений прочих исполнителей. Я встречал подражателей. Одни подражали моим исполнительским несовершенствам, другие стихотворным деталям, третьи просто слегка переделывали мои стихи и, выдавая это за собственное создание, пели их под ими же придуманную мелодию. Особа мне не подражала. Она пела о своем, пользуясь присущими ей поэтическими средствами. Мир ее искусства был еще очень не широк, но это был ее мир — ее темы, ее слова, ее образная система. У нас, конечно, было общее: во-первых, гитара, во-вторых, неприязнь к громким фразам и ложной многозначительности. Она рассказывала о том, что успела хлебнуть сама, не заигрывая со слушателями, не суетясь, с достоинством поэта и с той долей самоиронии, которая всегда соседствует с истинной одаренностью.
Так я познакомился с Вероникой Долиной. Тогда ее, начинающую, публика встречала очень тепло, и за прошедшие годы известность ее выросла. У нее появились почитатели. Я замечаю, как крепнет ее мастерство, как исчезает постепенно некоторая одноплановость в ее тематике. Я знаю, как серьезно ее стремление к совершенствованию. Я вижу, что с каждым годом она упрямо поднимается на новую ступень, умея не обольщаться на свой счет и невзирая на довольно уже многочисленные комплименты в свой адрес, ибо самоирония, о которой я упомянул выше, этот ценнейший дар для художника, ей свойственна.
У нее есть все, что необходимо для подлинной поэтической работы: одаренность, вкус, трудолюбие, вдохновение и некий загадочный элемент, который до сих пор, к счастью, еще не изучен.
Был вечер, и страна смотрела "Кинопанораму". Ведуший представил зрителям молодого актёра Игоря Скляра, который, помимо драматического, обладает несомненным вокальным дарованием. Молодой человек взял гитару, скромно сообщил об имеющим место быть исполнении русской народной песни "Губы окаянные"…
В течении следующей недели Юлий Ким, отвечая на телефонные звонки, с большим удовольствием произносил: "Русский народ у телефона!"
Что за вольность, что за ширь – океан! Простор, как будто созданный для песни, песню ждущий; шестидесятые годы, фанерная гитара, полуостров Камчатка – и почти все дни – солнечные! Не удивителен оптимизм, танцевальная лёгкость, энергия песен Кима тех лет – была молодость, вокруг лежал край света. Удивительно то, что в песнях, написанных гороздо позднее, уже в Москве, останется жить вольное дыхание Камчатки, особый кимовский оптимизм, порой наивный, порой саркастический – родом из этих мест. Герои его первых песен – китобои, рыбаки, их жёны, корсары и чайки: "на далеком севере бродит рыба-кит", "стоит на берегу поселок Анапка, стоит себе – рыбачит".
В середине шестидесятых Ким преподает в московских школах и пишет песни – лирические, "пиратские", "песни времен 1812 года". Ученики готовят домашние задания по истории и песенки учителя поют. Впрочем, поются они по всей стране – у лесных костров, в городских квартирах, на турбазах, вперемешку с песнями других бардов. Тогда авторская песня влюбила нас в себя. Записи музыки четырех парней из Ливерпуля были тогда в редкость и в новинку, шквал дискокультуры даже не маячил на горизонте, а писатель Белов ещё не обрушивался на аэробику хотя бы потому, что последней просто не было…
Вечером, когда закончилась запись последней песни пластинки, которую вы держите сейчас в руках, мы шагали с Кимом по Садовому кольцу и рассуждали примерно так: "Ну, ладно. Ясно, что те, кому сейчас под пятьдесят, примут эту пластинку, как свою молодость. А нынешние, двадцатилетние?" Задавали себе этот вопрос и не находили ответа. Посмотрим…
Бежали годы. Юношеский инфантилизм клубов самодеятельной песни начал пугать и сковывать бардов посреди серьезных семидесятых. Стая разлетелась, каждый выбиррал свой путь. Высоцкий сыграл Гамлета и Лопахина, готовился к режиссерскрму дебюту на Одесской студии. Мальчишки, увлеченные всеми "Семнадцатью мгновениями весны", и не подозревали, что артист Визбор, игравший Бормана, сочинял когда-то песни про тайгу. Окуджава писал исторические романы про отставного поручика Амилахвари.
Ким ушел в Театр. Театр рождался в его песнях-стилизациях, он выдумывал героев: не тех, про кого песня, а тех, кто песню поет. Песни оказывались самыми настоящими театральными монологами. Песни-монологи капитана, гусара, пирата, шекспировского шута, старой театралки, фонвизинских Митрофанушки и Скотинина. Спектакли по пьесам Кима ("Иван-царевич", "Ной и его сыновья", "Сказки Арденнского леса") идут на театральных подмостках от Москвы до самых до окраин, то есть, до той же Камчатки. И как это было хорошо, если бы родилась пластинка "Театр Юлия Кима".
Театр его песен очень сердечен. Под всеми масками стилизаций легко угадывается лукавый дирический герой (это похоже на Зощенко!), который терпеть не может самоуверенной воинственности, чиновной пошлости и, несмотря на все капризы погоды, собирается допеть до конца. Театр его песен – это театр, где маски примеряются на миг и отбрасываются в угол, к детским игрушкам – для того, чтобы сочинились маски новые. Даже сценический псевдоним "Ю.Михайлов", взятый им неизвестно зачем, для пущей важности, оказался в театре его жизни такой же театральной маской, смахивающей на "железную маску" Дюма. Под этой маской он написал стихи и песни к множеству фильмов: "Бумбарашу", "Точке, точке, запятой", "Обыкновенному чуду", "Двенадцати стульям", "Красной шапочке".
Но вот маска снята, пошла иная игра и не огорчайся, дорогой Юлий, что записал ты эту пластинку без оркестра, не вспоминай со вздохом, как аранжировал твою музыку Альфред Шнитке в "Похождениях зубного врача". Хорошо, что вновь звучит гитара и вторит ей гитара нового барда. И уж совсем замечательна ошибка Игоря Скляра, дорогой автор русских народных! Много песен отлетело от имени твоего, и поживают они сами по себе. Владимир Высоцкий тоже не имел удостоверения народного артиста, его народность удостоверил сам народ.
Здесь можно б и точку поставить, но хочется еще вспомнить одну деталь, подтвержающую множественность жизненных совпадений. Когда Юлий Ким учился в начальных классах школы города Малоярославца Калужской области, неподалеку от самой Калуги преподавал Булат Окуджава. А через много лет бывший калужский учитель посвятил бывшему калужскому ученику вот эти стихи:
Ну чем тебе потрафить, мой кузнечик, едва твой гимн пространства огласит?
Прислушаться – он скорбей излечит, а вслушаться – из мертвых воскресит…
Поэту настоящему спасибо, руке его, безумию его,
и голосу, когда, взлетев до хрипа, он достигает неба своего.
Новое имя. Новый голос, звучащий на пороге нового десятилетия, -— не предвестье ли той новой мелодии, той неведомой еще системы чувств, в которой скажется душа людей девяностых годов, когда завершится наконец наше эйфорическое и полное высоких безумств столетие?
Мелодия прихотливо и упруго бьется о перила быстрого, жесткого ритма. Голос жестковат... что-то металлическое, отчужденное, словно не "данный человек" поет, а некий ток идет сквозь него —- поверх личности, поверх дневного сознания. Жесткость излучения, облучения. "Эпоха Гребенщикова и Цоя"? В "эпоху Визбора и Высоцкого" человек все еще верит, что это он противостоит обстоятельствам: обволакивающая, излечивающая интонация Визбора так же восстанавливает на руинах войны мир личности, как восстанавливает его в противовес миражам яростная, бунтующая мощь Высоцкого.
Новый голос не обволакивает и не взрывает. Летят осколки -— это привычно: не удивляет, не напоминает о целом, не побуждает искать целого.
Все, что было, -— было не с нами,
А с кем-то третьим.
Мы уже захлебнулись снами,
Теперь мы бредим...
То ли бред, то ли явь — мир рассыпан на элементы, частицы, знаки; реальность уже давно кем-то освоена, переработана, прожита; реальность словно кем-то: "нарисована"; музыка думает, что она рассыпана на ноты: "ты -— диез, я -— бемоль"; города утеряли названия; и вообще: потерян общий для всех вещей мира пароль, дававший масштаб словам и реалиям; жизнь идет во сне, как наяву, "подари мне сонник", толкователь снов; реальность полна деталей, конкретных предметов, воспоминаний: мать будит мальчика на рассвете (надо в детский садик?), одевает его, дает горячего чаю, снег тихо падает на окно, жарко в пальто, жарко в шарфе, жарко ждать на санках, сквозь ватные уши слышен разговор отца, чирканье спички, толчок, санки трогаются, и все это —- не реальность это -— сон, от которого невозможно очнуться в жизнь.
"Воздух отравлен с начала времен...". Дети безвременья, они не знают начала -— точки отсчета. Что было раньше? Говорят, была война. Война, на которой они не бывали, но в которую они могут сыграть, как в реальность. Для них это не реальность, это чужие слова, стихи, это кинофильмы, которые рвутся во время просмотра, это чужой опыт, легендой пришедший в сознание.
Но ведь и Визбор не воевал. И Высоцкий не воевал. Но оба пережили войну, и она вошла в их песни как реальная судьба и как точка отсчета. Я уже не говорю про Окуджаву, который смог вознести свою лирику над окопом. Они строили -— над воронкой, над руинами -— они восстанавливали, скрепляли залечивали, сращивали, выпрямляли...
А эти — сразу на песке строят? Все рассыпется в мираж, в видение. Песок будет, пыль будет. "Когда-нибудь все перемелется, когда-нибудь будет мука". Ни ярости, ни отчаяния, ни утешения -— висящий в воздухе тонкий упругий, звенящий абрис жизни, не сотворенной, не уязвимой, -— и какая-то новая, незнакомая нам живучесть: не вписывание в реальность и не бунт против нее, а спокойное существование сквозь нее.
Эта-то сквозящая живучесть духа и завораживает меня в Шамиле Абрярове. То ли притерпелся поэт к боли -— не чувствует, то ли виду не подает, то ли так сокровенное запрятал, что уже и не боится. Звенящая стойкость души посреди миража реальности:
Молчи. Они тебя воруют.
Любое слово, жест, движенье
Запомнит и найдут значенье.
Молчи. Они тебя крадут...
Любимая — видение, сон, сцепление скользящих жестов, пролетающая бабочка. Поймаешь -— умрет. И все-таки не умирает, летит, держится — в пустоте воздуха, в небытие. Я не знаю, откуда берут силу и веру идущие за нами и видящие нашу боль. Но я вижу их силу и верю в их веру.
Лев АННИНСКИЙ
В качестве информации: альбом записывался по утрам на "Мелодии" в один микрофон в огромном зале бывшей католической кирхи. Вышел на виниле. Продавался в Питере и других городах. В Москве замечен не был. У автора сохранилась копия мастер-ленты, с которой был сделан CD-R в 2000 г. Звучание существенно улучшено, изменен порядок песен.
Шамиль Мухтасибович Абряров (г.Москва) — поэт, писатель, бард, публицист, переводчик. Родился 9 января 1960 года в Москве. В 1983 году закончил МИЭМ. Закончил вечернюю музыкальную школу по классу фортепиано. Работал начальником отдела верстки журнала PC Magazine/RE. В начале «перестройки и гласности» с группой друзей принимал участие в издании одного из первых самиздатовских журналов «Параграф», серии рукописных журналов. Предположительно в 1986 году сделал демозапись своих песен для телеканала НТВ, распространившуюся в среде меломанов как ранее неиздававшийся альбом группы «Аквариум» «Пирог со свечами». Переиздан на компакт-диске. В 1989 году на фирме «Мелодия» вышел сольный альбом «Уходящим за живой водой», сопроводительный текст Льва Аннинского. В 1994 году издал книгу стихов и песен «На просвет», предисловие Льва Аннинского. В 2000 году издал альбом «Медленный день», запись сделана с концертного выступления в московском клубе «Форпост». Публикации в журнале «Огонёк», газетах «Московский комсомолец», «Комсомольская правда». С 2004 года — член Союза писателей России. Работает в собственной домашней студии.
БЛАГОДАРНОСТИ
студийная запись (19хх) (из фонотеки В. Матросова)
Покойному Виктору Матросову, из коллекции которого взята и оцифрована данная запись
Петру Трубецкому - за его труд по оцифровке всей коллекции
Фонду «Архивная Служба Авторской Песни» - за предоставленную оцифровку фонотеки
Pit_ & electrik & Kajur3 - подготовка и выставление в сети :cool:
%20(1).jpg)
.jpg)
.jpg)
%20(2).jpg)
%20(1).jpg)
